Не пропусти
Главная > Общество > ПРИВИВКА ОТ НАЦИОНАЛИЗМА

ПРИВИВКА ОТ НАЦИОНАЛИЗМА

Не принимаю национализм в любой его форме. Все люди – братья. И делить нас можно только по одному признаку: добрый ты человек или злой. Темная душа  или светлая – вот главный признак. Потому что только от каждого из нас зависит, какой она будет, и это единственное, за что каждый из нас ответственен лично.

 

Однажды с мамой мы, устав, присели на скамейку в каком-то парке Москвы. И вдруг идут два абсолютно черных мужчины. Мама! Закричала я. Смотри! Мама покраснела. Дернула меня за руку. Молчи! А они остановились возле нас. Один присел на корточки, улыбнулся: хочешь рассмотреть меня? Да. Смотри. А потрогать можно? Можно. Я погладила атласные черные щеки, завитки кудряшек. Протянув руки, мы сравнили наш цвет. Мы улыбались. Он поправил мой бант на голове и  дал конфету. Мама угостила их яблоками. Потом мы поболтали о том и сем, и они ушли. Потом брат рассказал мне о том, что люди бывают белые, черные, красные и желтые. Все зависит от солнца на той территории, где они живут. Цвет глаз тоже зависит от солнца. Чем меньше солнца, тем светлее глаза, чем больше солнца, тем они темнее. И разрез глаз тоже от этого зависит. А так все люди одинаковы.

 

Ай, катын! Кричал ее муж, если искал ее. То есть: эй, женщина! И постепенно вся улица стала звать ее Катей. Подоив коров, управившись по хозяйству, она садилась шить. Она любила шить. Никто и никогда не учил ее этому. Она смеялась: если бы настоящий закройщик увидел бы мой крой, он упал бы в обморок. Но на выходе вещи ее были потрясающими. И к ней всегда была очередь из женщин, любящих одеваться. У нее были только сыновья. Поэтому ко мне она относилась как к дочери. Она шила, а я читала ей сказки. Она очень любила сказки. Однажды, устав, я спросила: тетя Катя, а почему ты сама не читаешь книжки?  Она мне открыла тайну: я ни писать, ни читать не умею. Теперь в ее маленькой комнатке мы стали закрываться на ключ. Напрасно кричал ее муж: эй, катын! Напрасно ее сыновья кричали через дверь: апа, мама, ты здесь? У нас шли уроки. Однажды, летом, в ворота их дома постучалась молоденькая учительница. Смущаясь, она сказала: я пришла, чтобы научить вас писать и читать. Тетя Катя улыбнулась и пригласила ее в дом. Потом вынесла тетрадку и написала свое имя. Посмотрела на учительницу и написала фамилию – круглым красивым почерком.  Диктант будем писать? Извините, прошептала учительница. Вечером тетя Катя, смеясь и в красках, описывала эту сцену моей маме. Одновременно снимая с меня мерку. Куски всякого крепдешина остались. Сошью Людке платье, будет, как бабочка.

 

Лариска появилась в нашем классе во второй четверти. Родители ее были пожилыми. Отец болел туберкулезом. Из-за него, чтобы быть ближе к солнцу и фруктам, они и переехали сюда из Ленинграда. Лариска была крепкой, сильной, смешливой девчонкой. Мы подружились мгновенно, как это бывает только в детстве. Нас потом не раз выгоняли из класса «за эти глупые ваши смешки». Однажды кто-то крикнул: она еврейка! И тут же схлопотал от Лариски портфелем по голове. На каждую большую перемену мама ее приносила Лариске большую, желтую, пышную булочку. Столовых в то время в школе не было. Был буфет. Его брали с боями. Мой старший брат, спортсмен, баскетболист, покупал мне коржик, буквально пропитанный содой. Я любила такие коржики. Мама однажды попробовала: как такое можно есть?! А мне нравилось. Однажды Ларискина мама сказала: мы ждем тебя в воскресенье на обед, скажи об этом маме, и если она не будет возражать – приходи, пожалуйста. Мама рассмеялась: приглашена на обед? Фу ты, ну ты, лапти гнуты. Стол был накрыт для двоих. Ларискина мама подавала блюда и убирала пустые тарелки. Тарелки, вилки, ложки, ножи, фужеры, салфетки, скатерть! Внезапно для себя я легко справилась с ножом и вилкой.  Ларискина мама одобрительно улыбнулась.  На следующий день я накрыла правильный стол дома. Потребовала от мамы выдать мне футляр с вилками и ножами, который доставали только к приходу гостей. И прекрасную льняную скатерть. И вот все сели за стол. Э-э-э, сказал отец. Это еще что такое?! Возмутился брат. Мама уточнила: потом всю эту посуду ты мыть будешь? Я продержалась ровно неделю. И моя семья вздохнула с облегчением. А потом отец Ларисы умер. И они стали собираться назад, в Ленинград. Я одеревенела. Лариска уедет?! Лариска плакала и смеялась. Потом усадила меня возле пианино и сказала: сейчас я буду играть для тебя «Времена года» Чайковского. И потом всегда, когда ты будешь слышать эту музыку, вспоминай меня, пожалуйста. Она играла, и слезы катились по щекам.

 

Муж тети Маруси был кузнецом в колхозе. Поэтому в амбаре у них стояли огромные лари, наполненные пшеницей, кукурузой, овсом. Раз в неделю она пекла хлеб. Приговаривая: украинские калачи в русской печи. Никогда прежде я не видела такой хлеб, высокий, с толстой румяной корочкой, ароматный. Ее дочь была моей подружкой, и поэтому мне нередко перепадали толстые ломти этого душистого хлеба. Мы обмакивали их в воду, а потом посыпали сахаром. Восторг! Иногда хлеб у тети Маруси заканчивался раньше. И тогда она выходила на улицу  и кричала: ребятишки, а ну мигом по домам, спросите у мамок, нет ли лишней буханки? Потом своим хлебом отдам. Я срывалась с места. Влетала в дом: мама, дай буханку для тети Маруси! Так у нас одна только и осталась, на утро…  Ну, да ладно, оладышков напеку. И вот приходил день, когда тетя Маруся кричала: Людка, иди, выбирай, какая буханка на тебя смотрит! И я несла домой этот пышный, ароматный, огромный хлеб и ставила его посреди стола. Отец смеялся: а вот если бы не она, никогда бы мы Марусин хлеб не попробовали бы. После того, как хлеб был выпечен и убран, тетя Маруся выходила на скамейку возле дома и говорила: щас заспивать буду. И начинала петь длинные, грустные украинские песни. Потом к ней подтягивались другие женщины. Потом детвора. До глубокой ночи над нашей улицей звучали песни на самых разных языках.

 

Семья моей подруги-уйгурки долгое время колесила по стране, выехав из Китая. И к тому времени, когда они появились на нашей улице, все дети бегло разговаривали на русском и неплохо учились в школе. Однажды она показала мне святая святых – материну косметику и платья, приобретенные еще в Китае. Меня потрясла пудра – с блестками. Я густо напудрилась ею. Тут же обнаружилось, что брови у меня слишком светлые и вообще никакие. Подруга сорвала на огороде какие-то листики, перевернула пиалу и выдавила в донышко сок. Меня красили долго и старательно. Было принято решение соединить брови между собой. Заглянув в полутемной комнате в тусклое старинное зеркало, я была потрясена своей красотой. Белое, поблескивающее лицо, темные широкие брови… Губы! Они портили все. Тут же был найден футлярчик с засохшей на дне губной помадой, остатки выковыряны и намазаны на губы. Никогда прежде с таким удовольствием и так долго я не рассматривала себя в зеркало. Но надо было идти домой. И я пришла. Папа кричал. Мама смеялась. Брат, который неоднократно пытался убедить меня в том, что я тупица, горестно думал: а ведь я был прав. Красоту безжалостно смыли. Но брови! Чтобы скрыть их, я выстригла себе челку. Мама только рукой махнула. Потом подруга открыла мне тайну женской родинки. И соком от тех же листиков нарисовала мне ее на щеке.  Родинка быстро смывалась. Мы рисовали другую, и не всегда на том же самом месте. Однажды ко мне подошел мальчишка из параллельного класса, узбек, и спросил: почему у тебя родинка то на одной щеке, то на другой? Так я поняла, что родинка – это совсем не пустяк для женщины.

 

В конце нашей улицы стоял крошечный, слепленный из глины магазинчик, которым владел старый китаец. Желтый, как лимон. С сухой пергаментной кожей. Он не выпускал изо рта трубочку, набитую табаком, и пел  длинные заунывные песни. Только у него можно было купить краску, чтобы обновить старые вещи. Лампы для керосиновых светильников. Крючки и леску. И прочие неведомые вещи и вещицы. У него находили все, чего больше не было нигде. Брат брал меня иногда туда.  Даже поддерживал, чтобы нос мой оказался выше прилавка, и все можно было хорошенько рассмотреть. Но мне этого было мало. Однажды я пришла туда сама. Долго стояла. Вздыхала. Переминалась с ноги на ногу.  И тогда китаец открыл дверцу под прилавком и впустил меня внутрь. Потом приподнял и усадил на прилавок. Достал длинную полосатую конфету и дал мне. Вкусно! Ешь. Я грызла конфету и рассматривала, рассматривала, рассматривала. Чего там только не было! И вдруг я услышала голос отца. Он бежал к магазинчику, на ходу выдергивая ремень и сворачивая его для большей прочности. Китаец, кричал он, китаец, я убью тебя! Рывком сдернул меня  с прилавка, дал подзатыльник, все еще длинная конфета упала в пыль. Я заплакала. А отец опомнился. Извини, брат, сказал он старому китайцу.  Плохое подумал. Сколько я должен за конфету? Китаец спокойно покачал головой: гости она, подарок. Потом и китаец этот, и магазинчик этот исчезли, как не было. Многое исчезло в моем городе, будто бы этого никогда не было. Но были эти люди, и они всей своей жизнью, всем своим поведением прививали нас, детей, от национализма.

 

Надо бы еще рассказать о моей подружке-кореянке и об их многочисленной и очень трудолюбивой семье. На широком крыльце их дома всегда было много обуви, рабочей, разношенной, повседневной. Это была обувь людей, привыкших работать от темна до темна. Но вот приходили праздники. Семья моей подруги надевала обувь. Никогда прежде я не видела, чтобы обувь была так прекрасна и так меняла облик людей. Я и сегодня, по привычке, взглядываю на обувь и снова вижу: лучше корейцев ее носить никто не может. И выбирать при покупке. И беречь.  И так легко и непринужденно идти в ней.

Надо бы вспомнить свою подружку-немку, которая говорила: тебе не хватает определенности. Почему ты прямо не скажешь, чего хочешь, а чего нет? Ты думаешь, люди должны догадываться, что происходит в твоей голове? Зачем им это? Просто скажи: я хочу вот это вот. Если бы люди разговаривали друг с другом прямо и открыто, то многих проблем не возникало бы.

Надо бы вспомнить свою подружку-польку. И ее старую бабку. Та ходила по садам и собирала яблоки — падалицы, груши, обрывала до конца не обобранные вишневые деревья. Потом отлавливала нас и усаживала резать, перебирать, расстилать для просушки. Зимой все сгодится, приговаривала она.

Люди самых разных национальностей жили на улице моего детства. Все трудяги. Все скромные. Все отзывчивые. И когда я говорю, что мне не хватает СССР, то я говорю о том, что мне не хватает,  прежде всего, таких людей. Я не люблю национализм. Я никогда не приму его. Я знаю точно: национализм – это тупиковый путь развития человечества. Я помню, как может быть иначе. Просто людям нужно видеть в других людях добро, а не искать то, что кажется непонятным и потому пугающим. Все мы разные, но все мы люди.

Людмила ЖОЛМУХАМЕДОВА

О По материалам инфоагентств

Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показан

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

x

Check Also

Стоп! Автохам!

5 декабря 2019 года на остановке возле детсада «Лужок» водитель устроил стоянку. На просьбу отъехать, ...

Вольная борьба: жайылские спортсмены на пьедестале почета

С 5 по 7 декабря 2019 года в Канте прошел 15-й Международный турнир по вольной ...

Жайылский спортсмен стал победителем Чемпионата Кыргызской Республики по кулатуу

С 6 по 8 декабря 2019 года в Бишкеке, в бойцовском клубе «Стронг», проходил 27-й ...

WhatsApp chat